Альберт Фейгельсон: «Мы живём не ради детей, мы живём с детьми»

Поведение детей в школе стало темой, которая давно вышла за пределы педагогических дискуссий. Родители беспокоятся всё больше — и вместе с этим растут ожидания от школы. Учителя и администрация оказываются под давлением, к которому не всегда готовы.

Альберт Фейгельсон — поведенческий аналитик, психолог, сооснователь центра ADHD Israel, автор нескольких книг и образовательных программ для родителей и специалистов — уже несколько лет приезжает в Азербайджан. Он работает с семьями, обучает специалистов и обсуждает с руководителями школ возможные изменения. В интервью он рассказал о том, как превратить школу в среду поддержки, а не тревоги, и какие шаги для этого необходимы со стороны учеников, родителей, педагогов и государства.

— В ваших выступлениях часто звучит мысль о том, что родители тоже имеют право на ошибки. Откуда берётся установка, что родитель должен быть «идеальным»?

— Родителей легче всего обвинить. Школа говорит «вы плохо воспитываете», окружение советует, критикует, требует «перевоспитать» ребёнка. Но, как правило, за этим стоит не жестокость, а нехватка знаний. Мне хочется верить, что люди по природе добрые. И опыт подтверждает — когда я прихожу в школы, читаю лекции, объясняю особенности детей, отношение меняется. Люди начинают смотреть иначе.

Да, родители играют огромную роль. Но далеко не всё зависит только от них — особенно когда речь идёт о СДВГ, РАС и других особенностях развития. Общество пока не вполне готово принимать таких детей. Это важно признать честно.

Имеет ли родитель право сорваться, устать, накричать — да, имеет. Он тоже человек. Никто не выдаёт инструкцию, как быть родителем особенного ребёнка. Принятие диагноза — часто самый тяжёлый этап для всей семьи. И одна из задач специалиста — помочь родителям принять не только ребёнка, но и самих себя.

— Сейчас родители всё чаще переживают, что любая ошибка в воспитании может повлиять на психику ребёнка. Возможно ли избежать психологических травм полностью?

— Воспитание — это, в каком-то смысле, лотерея. Результат узнаешь, возможно, лет через двадцать пять. Правильно ли ты поступаешь сейчас — может быть, поймёшь позже. А может, и никогда. Это похоже на долгий расчёт в рассрочку — ты даёшь ссуду, не зная, как и когда она вернётся. Родительство — не хирургия, где можно найти проблему, открыть, зашить и уйти.

Когда меня спрашивают о «правильном родителе», я всегда задаю встречный вопрос — «А что вы чувствуете? Что вы думаете?». Мы не можем знать наверняка, что всё делаем правильно. Но мы можем делать настолько хорошо, насколько чувствуем и понимаем в данный момент.

Воспитание без травм — немного ошибочная цель. Мы люди. Мы живём не ради детей. Мы живём с детьми. Когда это понимание приходит — всем становится немного легче. Отпустить их — пожалуй, самое тяжёлое. Я сам уже дедушка и знаю, как пустеет дом. Но я всегда жил вместе с ними. Не ради них. С ними. И все проблемы мы решаем вместе.
Поэтому я никогда не говорю и детям не советую — «Идём, сядем, я хочу тебе что-то сказать». Гораздо лучше — «Идём подумаем, как нам завтра вместе будет хорошо».
— Многие родители воспринимают наказание как необходимую часть воспитания.

Насколько такие методы действительно работают?

— Очень тяжёлая тема. Популярный совет — «иди успокойся в соседней комнате, потом поговорим». Я считаю, что никакая педагогика, никакой анализ поведения, никакая система не стоят того, чтобы в этот момент ребёнок оставался один — со своей агрессией, импульсивностью или болью.

Никогда не отправляйте ребёнка успокаиваться в одиночестве. Будьте рядом. Покажите, что даже когда ему очень плохо, вы никуда не ушли. Иногда достаточно просто молча посидеть рядом. Так ребёнок учится успокаиваться вместе с вами — а не в пустоте.
Самое страшное для меня — ощущение ребёнка: «Я один». Когда он остаётся один в тяжёлый момент, он учится справляться без ощущения опоры. Это дорогостоящий урок. Уже потом, когда буря утихнет, можно спокойно поговорить о том, что случилось.
И ещё одна наша большая ошибка — мы наказываем ребёнка собой. Пообещал вечером почитать книжку — читай, даже если устал. Можно отменить поход в пиццерию. Но себя — нельзя отменять. Когда родители говорят «мы с ним три дня не разговариваем, пусть поймёт», ребёнок может понять совсем другое — что в трудный момент он один и никому не нужен.

— Как родителям выстраивать здоровые границы и защитные механизмы в отношении ребёнка?

— Непростая тема. Если говорить простыми примерами — нельзя просто что-то забрать, ничего не дав взамен. Когда родители спрашивают «как отучить ребёнка от игр?», я часто отвечаю — сядьте рядом и поиграйте вместе. Начните с интереса к его миру. Просто сказать «всё, больше никакого телефона» — ничего хорошего не даст. Если мы что-то ограничиваем, мы должны предложить альтернативу. Совместное время, разговор, другую деятельность.

Потому что фраза «иди сам делай уроки», особенно если речь о ребёнке с СДВГ, звучит для него примерно как «иди покори Эверест». Он не ленится. Ему действительно тяжело организовать себя и начать.

Намного эффективнее — постепенное вовлечение. «Давай час поиграем вместе, а потом займёмся чем-то ещё». Или «сначала посмотрим твой мультик, потом мой». В воспитании должно чаще звучать слово «мы». Не «я решил», а «мы попробуем вместе».
Запретить — легко. Выстроить отношения, в которых ребёнок готов идти за тобой добровольно — это уже искусство.

— Сегодня родители получают огромное количество рекомендаций от специалистов, но вместо поддержки часто чувствуют вину и выгорание. Как должен строиться диалог между специалистом и родителем?

— Иногда мне кажется, что от родителей ждут невозможного — будто они должны быть супергероями. Всё понять, всё выдержать, всё уметь. Но родитель тоже человек. Не всегда в ресурсе, не всегда способен справляться. У него есть право устать, право на депрессию, право сказать — «Сейчас я не могу».

Мы, специалисты, очень часто даём рекомендации, пишем идеальные протоколы — и забываем о главном: в каком состоянии сейчас семья и может ли она это выполнить. Поэтому первый вопрос, который я задаю родителям — «Когда вы в последний раз отдыхали? Когда были куда-то вдвоём, без детей?»

Родитель — не исполнитель указаний. Он партнёр. Если он не включается в процесс, сначала важно понять почему. Может, ему сейчас нужен не новый протокол, а просто отдых. Иногда помощь начинается не с ребёнка, а с того, что маме нужно выспаться — или уехать на несколько дней.

Воспитание особенного ребёнка — огромная эмоциональная работа. После любой терапии ребёнок возвращается домой. И если дома нет ресурса, всё остальное рассыпается. Принятие — источник родительской энергии. Без него любое действие невозможно.
— С чего стоит начать родителям, которые испытывают трудности во взаимодействии со своим ребёнком?

— К сожалению, я до сих пор сталкиваюсь с тем, что в Азербайджане многие родители боятся открыто говорить о трудностях ребёнка. В Израиле общество уже более открытое — родители не стесняются обращаться за помощью, обсуждать особенности, принимать поддержку специалистов.

Одной стороной эту проблему не решить. Школа тоже должна меняться — и понимать, что дети с особенностями это часть обычной школьной среды. Они должны учиться вместе со всеми, а родители не должны бояться говорить о сложностях.

Учитель — специалист по обучению предмету. Специалист по поведению помогает понять, почему ребёнку сложно учиться, взаимодействовать, выполнять требования. Когда эти два знания объединяются — появляется реальный результат.

На первых этапах куда важнее не оценки, а эмоциональное состояние ребёнка. Если он верит в себя, понимает, что у него получается, — постепенно придут и мотивация, и результаты. Школа — главный источник его радости за себя. К сожалению, современная школьная система нередко убивает эту мотивацию. И когда проблема проявляется — продолжают делать то же самое.

Именно поэтому так важен диалог. Если родители и учитель смогут спокойно сесть вместе, а при необходимости подключить специалиста — появляется реальный шанс помочь ребёнку.

— Насколько школы готовы к работе с детьми с СДВГ?

— Я много общаюсь с родителями, учителями, специалистами — на конференциях, вебинарах, личных встречах. И всё больше убеждаюсь — главная проблема в азербайджанских школах не нежелание работать с такими детьми. Это нехватка информации и понимания.

Учитель — не психолог. Для меня учитель — это человек, который может дать точную информацию о ребёнке. Получив её, я как специалист смогу выстроить помощь гораздо точнее. Но для этого учителю самому нужно понимать общую картину.

На первом этапе самое важное — информирование. Просто понимание того, что такие дети существуют. Что это не «невоспитанность» и не «плохое поведение», а особенности, при которых нужна помощь. Иногда один хороший семинар способен изменить многое.
У нас уже есть готовые программы — совместно с центром Yonca. В Азербайджане есть сильные специалисты и хорошие центры. Но им нужен союзник — школа. Насколько быстро это может измениться? Честно — не знаю. Мне кажется, со временем этот вопрос должен выйти на государственный уровень. Даже пилотный проект с несколькими школами уже показал бы, насколько меняется ситуация при правильной поддержке. Учителя, с которыми я встречаюсь, — золотые люди. Проблема не в равнодушии. Проблема — в отсутствии подготовки.

— Как вы оцениваете перспективы внедрения ваших проектов на государственном уровне?

— Технически мы готовы сегодня. Я знаю, что говорить, какие курсы читать — программы уже существуют, потому что мы уже преподаём. Это не ситуация, когда нужно разрабатывать что-то с нуля. Можно буквально нажать кнопку — и программа запускается.
Мы работаем с коллегами над курсом, который сейчас один из крупнейших в русскоязычном пространстве по теме СДВГ, и он уже связан с Азербайджаном. Стартап из Нидерландов, который разрабатывает систему отслеживания поведенческих паттернов у детей дома, проводил фокус-группы именно здесь. Мы уже адаптированы.

Вопрос в другом — есть ли сейчас время, ресурс и воля сесть, обсудить и двинуться вперёд. В Азербайджане официально используется MOXO — одна из признанных в мире систем оценки внимания и импульсивности у детей. Это уже рабочий инструмент. Можно начать с государственной поддержки таких программ — они доказали эффективность.
Самое важное — у вас есть сильные специалисты, которые могут включиться в систему поддержки школ и в супервизию. Это огромный ресурс. Он пока работает в частном секторе. Но рано или поздно — должен выйти за его пределы.

— Планируется ли вовлечение школьных психологов в реализацию этих проектов?

— Без школьных психологов такие проекты сложно представить. Сейчас к нам на курсы в Баку приходят специалисты, которые проходят подготовку за свой счёт — а программы недешёвые. И я вижу, насколько эти люди стараются. После обучения они продолжают работать, внедрять знания, поддерживают с нами связь. Но пока это единичные истории — тех, кто сам проявил инициативу.

Такие программы должны подниматься на системный уровень. Это вопрос не только отдельных центров — это вопрос государственной задачи. Важно понять саму механику — как выстраивать взаимодействие между школой, психологами и родителями.

«Географию можно догнать, а умение быть человеком – нет»

— Если сравнивать разные страны — какие проблемы в школах Азербайджана проявляются наиболее остро?

— Честно говоря, многие проблемы одинаковы во всём мире. Когда меня спрашивают, какую школу выбрать, я всегда отвечаю — ищите не школу, а учителя, который будет с вами на одной волне.
Большие классы, трудности с вниманием детей, давление на оценки — всё это есть везде. Школы оценивают по олимпиадам и высоким баллам, а не по тому, как они справляются со сложными детьми.

Если говорить об Азербайджане — здесь работают хорошие учителя, люди, которые любят детей и хотят дать им лучшее. Но информации меньше, знаний меньше, и система ещё не выстроена для работы с детьми с особенностями. Разница с Израилем — в уровне информированности учителей и доступности ресурсов для родителей.

Помню, как меня пригласили на известное утреннее телешоу, и редакторы долго обсуждали перевод терминов о поведении детей. Само по себе это показывает — в повседневном языке ещё нет понимания того, что такое проблемное поведение и что с ним делать.

У меня есть право на перевод первой книги на азербайджанский язык. Но издательства не берут — не видят коммерческого интереса. Все говорят, что книга нужна. Но тема родительства и детских трудностей до сих пор воспринимается как не то, за что люди готовы платить.

Я работаю онлайн с семьями по всему миру — от Малайзии до Японии и США. Но в Азербайджан приезжаю чаще всего — примерно раз в четыре месяца. С каждым приездом радуюсь тому, что здесь становится больше специалистов, центров, инициатив. Уже нет массового отрицания — «у нас всё хорошо». Но трудности остаются. Как и везде. И все продолжают искать решения.

— Вы в основном работаете с детьми с СДВГ и уделяете этой теме особое внимание в своих книгах. Почему именно это направление?

— Не могу сказать, что работаю только с детьми с СДВГ. Скорее, это ярлык, который со временем ко мне «приклеился» — причём по всему миру. Да, я занимаюсь темой СДВГ, и сейчас выходит уже вторая книга. Но по сути я специалист по прикладному анализу поведения, и мне важен не диагноз, а само поведение человека, его социализация, его возможности. Диагнозом занимается врач. Моя задача — видеть трудности, с которыми можно начать работать уже сегодня.

Четыре года назад на международной конференции я говорил именно об этом — не нужно ждать официального заключения, можно работать с тем, что есть прямо сейчас. Где я чувствую себя наиболее уверенно? В теме СДВГ. Но это лишь часть большего.
Сегодня этот термин стал очень популярным, и, к сожалению, в интернете им часто спекулируют, не понимая смысла. Прикладной анализ поведения — это наука о поведении и среде, в которой человек может понять свои возможности и проявить себя. Мы не «ремонтируем» человека. Мы подстраиваем среду под него — чтобы он увидел себя с другой стороны. И не важно, какой стоит диагноз.

— Какова основная цель ваших книг? Какое главное послание вы хотите донести до читателей?

— Главное послание — родители ни в чём не виноваты. Родитель имеет право ошибаться, срываться, повышать голос. Но потом — уметь вернуться, извиниться, объяснить. Это не слабость. Это педагогически правильный шаг.
Я учу родителей говорить — «Я тоже человек. Давай сядем и разберёмся, что произошло». Любой конфликт возникает с двух сторон. Когда мы начинаем обсуждать ситуацию вместе — появляется понимание.

В основе моих книг лежит формула ППД — понял, принял, действую. Сначала понять, что происходит с ребёнком. Потом принять ситуацию. И только потом — действовать. У каждой книги есть практический онлайн-курс, потому что книга не вмещает весь объём знаний.

Если говорить о книге «Как пойти в школу и остаться всем живым» — она не только о первом классе, но и о подготовке к школьной жизни в целом. Ключевой модуль — эмоциональная готовность. Ребёнок может уметь читать и писать, но эмоционально к школе совершенно не быть готов. Эмоциональная задержка — реальная история, о которой важно знать.

В школу приходит человек, который уже должен уметь что-то делать самостоятельно — не потому что его заставили, а потому что он понимает правила общества. Это и есть настоящая готовность.

— В письме педагогам вы отмечаете, что некоторые виды поведения ребёнка с СДВГ — это не его выбор. Как учителю определить границу — где поведение связано с особенностями развития, а где это уже вопрос дисциплины?

— Здесь важно разделять диагностику и поведение в контексте ситуации. Есть вещи, связанные с особенностями развития, есть то, что зависит от воспитания, характера, среды. Но в целом любое поведение — реакция на то, что происходит вокруг. Гораздо важнее понять одно — ребёнок сейчас может это сделать или не может. К детям с СДВГ часто применяют стандартный подход — «сделай это», «сделай то». Но если он пока не может — ему нужна помощь, а не давление. Наша задача — понять его текущие возможности.

Когда мы хотя бы начинаем видеть, что ребёнок не «не хочет», а «не может», — уже становится легче. Потому что если мы постоянно требуем то, чего он не способен выполнить, у него формируется состояние хронической неуспешности. Он начинает избегать — не задания, а самой ситуации, где снова столкнётся с «я не справляюсь».
Приведу пример. Я однажды был в школе в Израиле. Ребёнок сел на экзамен — и в какой-то момент просто скинул всё на пол. Скандал. «Ты обязан делать». Я спросил учителя — какие у него были результаты на предыдущих экзаменах? Двойка, тройка. Тогда возникает вопрос — если человек пять раз обжигается об одну и ту же горячую тарелку, почему мы ожидаем, что в шестой раз он спокойно к ней подойдёт?

Таким детям нужно не давление, а другой формат — разбить задание на части, снизить нагрузку, дать иной способ выполнения. Тогда появляется шанс на успех. Техник много. Но для этого нужна система, а не отдельные энтузиасты. Без комплексной поддержки устойчивого результата не будет.

— Как вы относитесь к стереотипу «умный ребёнок = высокие оценки»? Насколько оценки отражают способности ребёнка?

— Оценки могут частично показывать академические способности. Но они никак не отражают всё остальное — способность дружить, социализироваться, проявлять эмпатию, справляться с жизнью. Мы связываем интеллект с успеваемостью и забываем, что жизнь требует гораздо большего набора навыков.

Мы спокойно учим детей чистить зубы и завязывать шнурки. Но почему-то считаем, что навыки общения и уважения появятся сами собой. Этому тоже нужно учить — прежде всего в семье. Переложить это полностью на школу невозможно.
И самое главное — родителям не стоит заниматься самобичеванием. На консультациях я часто слышу «это я виноват», «это она виновата». Но за вопросом «кто виноват?» должен появиться другой, более важный — «Что мы можем сделать прямо сейчас, чтобы ребёнку стало легче?»

— Некоторые родители всё ещё относятся к инклюзивному образованию с настороженностью. Какие шаги нужны для создания по-настоящему инклюзивной среды в школе?

— Прежде всего — когда такой ребёнок приходит в класс, важно правильно подготовить и школу, и родителей. Мне не раз приходилось встречаться с родителями одноклассников уже после конфликтов, объяснять ситуацию и просить о поддержке.
Родители, которые переживают, что особенный ребёнок мешает учёбе, — по-своему правы. Они думают о своём ребёнке. Это естественно. Но многое меняется, когда люди начинают понимать ситуацию глубже. Тогда возникает не желание жаловаться, а желание помочь.
Я часто говорю таким родителям — если в классе вашего ребёнка учится особенный ребёнок, это не проблема. Это ваше счастье. Шанс научить детей самому важному — человечности, доброте, способности принимать тех, кто отличается от нас. Ваш ребёнок каждый день учится быть рядом с человеком, который воспринимает мир иначе. Учится помогать, поддерживать, проявлять терпение. Это не теория из книги. Это настоящий жизненный опыт — и он достаётся раньше, чем его проходит большинство взрослых. Скажите спасибо.

Но инклюзия не возникает сама по себе. Она начинается задолго до того, как ребёнок заходит в класс. Важно заранее разговаривать с родителями, объяснять, вовлекать детей в совместное взаимодействие. Когда создаётся такая среда, выигрывают все.
Слово «эмпатия» сегодня звучит красиво. Но можно заменить его проще — понимание, доброта. Родители, которые боятся, что их ребёнок получит четвёрку по географии из-за особенного одноклассника, должны понимать — географию можно догнать, а умение быть человеком — нет.

Арифа Микаилова